— По-прежнему, — пожал плечами Фрост. — Ни лучше, ни хуже. А у тебя? Наверное, стало получше, ежели можешь навербовать и экипировать целую армию.

Фрост и Марина снова двинулись по садовой дорожке.

— Не так это легко было, Хэнк. Я ведь попросту ходячее знамя, символ. Талисман своего рода. Коль скоро затея удастся — тогда иное дело. А покуда…

— Ты думаешь, потом будет легче и проще?

— Не понимаю, — молвила Марина, кладя голову на плечо капитана.

Фрост уклонился от нависавшей пальмовой ветви, покосился на женщину:

— В случае нашей победы на тебя начнет восхищенно взирать все население Монте-Асуль. А все население Кубы примется изрыгать проклятия по твоему адресу. И бездействовать не будет, особенно “интернациональные отряды” Кастро. Сама знаешь, какие это бандюги. Покойный Че Гевара и прочая мразь… Ну, и что? А то, что о личной жизни, дорогая, придется надолго позабыть. Женщина-президент уже не принадлежит себе. Она, по твоим же словам, ходячее знамя, символ и так далее, и в подобном роде.

— Забыть о личной жизни? — задумчиво повторила Марина.

И, повернувшись, крепко обхватила шею наемника обеими руками.

— Это будет потом… А сейчас я имею право жить как заблагорассудится. И нынешняя минута — моя, Хэнк…

Фросту припомнилось, как он впервые поцеловал Марину — там, на юге, в президентском дворце. Как молотили дождевые струи по их прижимавшимся друг к другу телам. Как он изо всех сил старался напиться до бесчувствия — но кому бы удалось это сделать рядом с Мариной?

Он сомкнул глаз, опять припомнил ветер, дождь, балкон, сверкание молний; первую, сумасшедшую ночь любви.

И поцеловал Марину.

Поцеловал нежно, радостно, исступленно.

Уповая, что не совершает кощунства, делая это в монастырском саду.

Глава четвертая

— Расскажи-ка мне о Рамоне. Что он за фрукт?

— Газет не читаешь?

— Не выношу.